ВЫСОКОЕ НЕБОКультура

Смиренный великан

Не все чувствовали ранимость Тургенева. Свою тоску он называл «копотью»

Этот материал вышел в «Новой рассказ-газете» за декабрь 2022
Читать
Алексей Поликовский, обозреватель «Новой газеты»
Иван Тургенев. Фото: ИТАР-ТАСС

Иван Тургенев. Фото: ИТАР-ТАСС

Мать Тургенева Варвара Петровна в своем имении Спасском имела «кресло в виде трона». Ей в Спасское из Сычева привозили живых стерлядей и налимов. Померанцы выставляли в кадках у дома. Испанские вишни и сливы ренклод накрывали огромными сетками от птиц. Сойдут сливы и вишни — пойдут персики с громадных деревьев.

Длинной колонной карет и кибиток она объезжала свои деревни. Ехали с ней доктор, повар, гувернантки, камер-фрейлина, прачка, горничная, кухарки. Впереди ехал гардеробный фургон с дворецким, вез столовые принадлежности. Изба, где она останавливалась, устилалась коврами. Ее девушки допускались к ней в платьях с вырезами и короткими рукавами.

Сына Ивана она собственноручно секла каждый день, хотя он и не понимал, за что. Но если спрашивал, то секла снова, чтобы знал.

Людей вокруг себя она держала в страхе, любимой горничной Агафье запрещала иметь детей: «Как ты с детьми за мной ухаживать будешь?», доверенного слугу Фёдора Лобанова ударила хлыстом по лицу. Способного крестьянского мальчика отдала учиться в пансион, а когда он что-то не так сделал, отдала в солдаты. Садовников, выращивавших ее любимые тюльпаны, секли за сорванный цветок.

В Петербурге в ее дом ездил Жуковский. Его единственного из писателей она признавала, потому что был близок к верхам, а так считала, что писатель и писец — одно и то же, оба бумагу марают. «Мертвые души» признавала хотя и «ужасно смешным», но неприличным произведением. Литературную критику вообще не понимала: «Тебя, дворянина, какой-то попович ругает?»

Денег сыновьям Ивану и Николаю не давала. Они были уже взрослые люди, наследники огромного состояния, а не имели рубля в кармане. Иван брал 30 копеек в долг у управляющего Леона Иванова или крепостного Порфирия, чтобы заплатить за извозчика. Дневники Варвара Петровна вела по-французски, а сына тиранила по-русски. Но любила: «Иван — мое солнышко, я вижу его одного, и, когда он уходит, я уже больше ничего не вижу; я не знаю, что мне делать» (из ее дневника).

Варвара Петровна Тургенева. Фото: Википедия

Два человека, два поколения в одной семье, а между ними — глубокая линия разделения.

Для нее жестокость — ее право. Крепостничество для нее не общественный строй, а единственная реальность жизни, вечная реальность. Все должны бояться ее, трепетать перед ней. Ее люди для нее как скот: хочу — пасу, хочу — режу. А ее сын уже по другую сторону черты — для него есть права человека.

Он, учившийся в Берлинском университете, дни проводивший в беседах с Белинским, а ночи — в разговорах с Бакуниным, с молодых лет знает, что человек — это высшая ценность, что рабство ужасно. И когда покупатель приходит за крепостной девушкой Лушей, шестнадцатилетний Тургенев берет ружье: «Буду стрелять».

И не отдал ее, уже проданную.

Девушку спас от продажи, а повара Степана купил за тысячу рублей — не удержался, был гурман, не мог без вкусной похлебки, без дичи под соусами. Потом давал ему вольную, но тот отказался. А камердинер Тургенева Захар сам писал повести. Так и видишь эту пару на петербургской квартире: тишина, печь натоплена, и оба склоняются над бумагой.

Уже в молодости он был странным. Мог прийти в гости и весь вечер молчать. «Низко нагнувшись, свесив голову, он долго разбирал руками свои густые во­лосы и вдруг, приподняв голову, спросил: «Случалось вам летом видеть в кадке с водою, на солнце, каких-то паучков? Странных таких…» В Париже в гостях у Герцена просил разрешения кукарекать и, влезая на подоконник, кричал петухом, но этого ему было мало, он брал мантилью, завертывался в нее, взбивал волосы и, сверкая глазами, бегал и кричал, изображая сумасшедшего. «Мы думали, что будет смешно, но было как-то очень тяжело». Один его собеседник замечал, что «внезапно его передергивало… По лицу об­лачком пробегала какая-то тень». И это посреди веселого разговора.

Станкевич говорил о нем, что «Тургенев неловок, мешковат физически и психически, часто досаден».

Герцен замечал в нем хлестаковщину. В разговорах его заносило так круто, что потом он обвинял в клевете тех, кто приводил ему его слова. Однажды в Петербурге он позвал на обед кучу людей, а когда они взобрались на его четвертый этаж, то обнаружили дверь запертой; слуга вышел на стук и сказал, что барина нет, в доме пусто, обед не предполагается. Понуро гости пошли восвояси, а Тургенев хохотал, узнав об их визите. Недовольных его шутками он называл «чемоданами с сеном». Таким он был в молодости, но и в зрелые годы не сильно изменился по части непосредственности: мог при людях от хохота вывалиться из-за стола и хохотать, стоя на четвереньках.

Но напрасно думать, что этот странный в поступках диковатый человек и есть Тургенев. Это он, да не весь. Боборыкин видел в нем «изысканность с примесью робости». Резкие переходы настроения были свойственны ему.

В великане Тургеневе была беззащитность и ранимость, да не все ее чувствовали. А он внутри себя падал вниз в бессильном отчаянии, погружался в волны меланхолии — не выплывешь.

Свою тоску называл «копотью». «Прошутил я жизнь, а теперь локтя не укусишь». Это он написал в Риме в 1857 году, когда ему еще сорока лет не было.

Он был аристократ — не только по рождению и положению, но по своей человеческой сути. До смерти матери в 1850 году денег у него не было, жил в долг, но все равно щедро давал тем, кто у него просил. Когда же он стал большим помещиком — мы бы сейчас сказали «миллионером», — то раздавал больше денег, чем тратил сам. В Петербурге пришедший к нему в гостиницу Григорович увидел, что в коридоре стоят люди, другие в ожидании сидят на подоконниках — это была очередь к Тургеневу. В Париже — то же самое. Полине Виардо, в доме которой он жил, не нравились бесконечные посетители, часто обтрепанные и нищие, но он принимал их всех, всех выслушивал, во все обстоятельства вникал, терпеливо читал все рукописи, которые ему приносили, и слушал все замечания, когда какой-нибудь бедный студент учил его писать. Было в нем смирение перед людьми.

Он был общительный, разговорчивый, способный общаться с утра до вечера человек, который всю жизнь делал десятки, сотни добрых дел: помогал бедным авторам, хлопотал о пенсии для труженика, платил врачам за лечение туберкулезной девушки,

искал работу для неимущих эмигрантов, устраивал в Париже библиотеку, где они могли бы посидеть и погреться, и оказывал протекцию своему другу Флоберу в поиске места библиотекаря. К религии все это не имело никакого отношения, он был неверующий и говорил об этом даже на пороге смерти. Он просто был добрый человек. «Это был человек, не сделавший никому ни малейшего вреда, кроме разве животных, убитых им на охоте».

В нем не было агрессивности, а была мягкость, не было суровости, а была «русская ласковость» (Боборыкин) или «ласковая податливость» (Щербань), не было носорожьей устремленности, а была деликатная уступчивость. Сам себя он, смеясь, называл «овечьей натурой». Он не делал замечания Писемскому, который плевал на пол и разваливался на диване в грязных сапогах, а когда однажды Писемский напился вдрызг, повел его под проливным дождем к нему домой и по дороге лазил своими белыми холеными руками в грязи, ища слетевшую с Писемского галошу. И Писемского, и галошу он сдал на руки слуге.

Усадьба Спасское-Лутовиново. Фото: Википедия

В Спасском, хозяином которого он стал после смерти матери, он всех дворовых сразу отпустил на волю.

При Тургеневе каждое лето в парке ставили новые скамейки, потому что прежние крестьяне утаскивали себе на дрова. Он относился к этому снисходительно. Когда к нему в гости приехал Толстой и дело шло к обеду, вдруг обнаружилось, что повар напился и обеда не приготовил; ну, что делать, Тургенев сам пошел на кухню готовить обед, но был не допущен к плите камердинером Захаром. Своим слугам он никогда не говорил: «Подай!», а говорил: «Позволь мне…» Но всё-таки в доме чувствовался старый, старинный уклад. Хотя бы в количестве лакеев, их были десятки. Они жили в барском доме, имели свои комнаты, и внимательный Фет заметил в каждой комнате по длинному чубуку с набухшим горячим пеплом. То есть лакеи у Тургенева посасывали трубочки. И были у лакеев казачки, чтобы раскуривать им трубки.

«Часам к 12-ти во флигеле Ивана Сергеевича подавался завтрак, которого бы хватило за границей на целый ресторан, а, за невозможностью добыть во Мценске свежих стерлядей, к обеду, кроме прохладительной ботвиньи, непременно являлась уха из крупных налимов».

Уха — это хорошо, но больше он любил суп из потрохов. Время до обеда с телячьими котлетами в бульоне и с шампанским можно скоротать гуляя — или на диване. А там и чай с его любимым вареньем из поляники, у которого странный запах и про которое он юмористически говорил, что им могли бы угощать друг друга египетские мумии.

В Спасском у Тургенева был диван под названием «самосон». Его сестра Варя Житова говорила о громадном четырехугольном пате, на котором, однако, у огромного Тургенева не умещались ноги. Ну где Тургенев, там и собаки.

Собаки у него были всю жизнь: Дианка, Пегас (в Бадене) и умнейшая любимая Бубулька, которая спала под фланелевым одеялом, а если одеяло падало, она шла к Тургеневу и толкала его лапой.

Сестра Льва Толстого Мария Николаевна сшила ей подушечку, чтобы спала на ней, но Бубулька на подушечке спать не хотела, а требовала Journal des Débats, который Тургенев выписывал для нее, потому что она любила спать, завернувшись во французскую газету.

Большой, плотный, крупный, он говорил высоким тонким голосом, да еще шепелявил, пришептывал. Если волновался, голос его становился визгливым, как и смех. Если еще больше волновался, то задыхался и начинал большими шагами расхаживать по комнатам. Льва Толстого, приехавшего из Севастополя и остановившегося в Петербурге на квартире Тургенева, это бесило. «Я не позволю ему, нечего делать мне назло! Это вот он нарочно теперь ходит взад и вперед мимо меня и ви­ляет своими демократическими ляжками!» Тургенев в ответ говорил — не в увенчанное огромными бакенбардами лицо бешеному офицеру, а в сторону, в письме Анненкову: «С отличными ногами непременно хочет ходить на голове».

История ссоры и примирения Тургенева и Толстого слишком много раз рассказана, чтобы мы рассказывали ее в подробностях еще раз. Скажем только,

что после ссоры в доме Фета Толстой послал в Ясную Поляну за ружейными патронами и предложил Тургеневу встретиться на опушке леса и стрелять друг в друга из ружей; на подобное зверство в американском стиле изящный Тургенев согласиться не мог и выбрал традиционные пистолеты.

Но, как известно, Бог миловал от того, чтобы два русских писателя поубивали друг друга. Через семнадцать лет, примирившись, шестидесятилетний Тургенев и пятидесятилетний Толстой в Ясной Поляне прыгали на двух концах положенной на бревно доски, подбрасывая один другого. И эта сцена отчего-то согревает мое сердце и кажется мне едва не самым лучшим, что есть в той не истории, а жизни, которую зовут «русской литературой».

Трудно было ему — воспитанному, мягкому, культурному человеку — с русскими писателями. Толстой то начинал торговать свиньями и лошадьми, а то «завел себе сундук с мистической моралью и кривотолкованиями». Достоевский Тургенева ненавидел, обзывал «старичком» и в припадке ревности к его славе в экстазе писал свою невменяемую пушкинскую речь, которой хотел затмить речь Тургенева. Экзальтированные дамы несли Достоевскому венок и с вызовом кричали повстречавшемуся им Тургеневу: «Не вам! Не вам!» Ехидный Салтыков-Щедрин обзывал его павлином, распускающим хвост, и даже флегма Гончаров обвинил его в плагиате. А был ведь еще критик Антонович, пырявший его своей статьей, как ножом. Нет, за парижскими обедами с Флобером, Доде и Золя ему было проще, легче.

1856 год. Сотрудники журнала «Современник»: писатели Иван Гончаров, Иван Тургенев, Александр Дружинин, Александр Островский (слева направо на первом плане), Лев Толстой, Дмитрий Григорович (слева направо на втором плане). Автор фотографии Сергей Львович Левицкий. Фото: репродукция ТАСС

Под натиском — все равно, людей или жизни — Тургенев часто тушевался, отступал, не проявлял твердости, впадал в растерянность и сам называл себя «трусом».

Был мнителен — боялся холеры, бешенства (можно заразиться от собак), бронхита, каменной болезни и лет тридцать подряд думал о смерти. Невралгия мучила его.

При бронхите в сыром петербургском воздухе должен был молчать и участвовал в разговоре посредством доски, на которой писал реплики. Если не было простого кашля, то нападал нервический. Он завел себе машинку — первый в истории, примитивный аппарат для измерения сердечного ритма — и изучал болезни по медицинским книгам, чтобы понять, чем болеет. От этого расстраивался еще больше. По виду друзей ставил им диагнозы.

После «Дворянского гнезда» Тургенев стал светской знаменитостью, во фраке и белом галстуке ездил в салоны, где купался в общем восхищении, говорил по-французски изящнейшие вещи и беседовал с сановниками, а также великой княгиней Еленой Павловной. В его доме в Бадене бывали короли. Но он и получил за это позже порцию насмешек со стороны молодых людей в круглых очках, которые назвали его «модным писателем, следующим в хвосте певицы». Менялись не только молодые люди, менялась сама словесность. «Совершился какой-то наплыв бездарных и рьяных семинаров — и появилась новая, лающая и рыкаю­щая литература». Рано, еще полный сил, еще в расцвете таланта, еще сидя за идеально убранным столом на втором этаже в доме Виардо, где он жил в четырех комнатах,

он стал чувствовать себя отвергнутым новой Россией молодых людей, презиравших его «гамлетовщину», думавших о революции и шедших на каторгу.

Поэтому когда в феврале 1879 года на званом обеде в редакции «Критического обозрения» профессор Ковалевский поднял за него тост как «за любимого и снисходительного наставника молодежи», он на глазах у двадцати человек разрыдался.

Цену себе и себе подобным знал. «Мы, то есть я и мои единомышленники, — честные и искренние либералы и от всей души желаем воцарения в России благоденствия, правды и свободы; мы готовы много работать для достижения этих целей, но все мы, сколько нас ни есть, все хорошие и нескупые люди, не решимся рискнуть для этого самой ничтожной долей своего спокой­ствия, потому что нет у нас ни темперамента, ни граждан­ского мужества… Что делать, надо сознаться, что малоду­шие присуще нашей натуре».

И при этом перед глазами у него были совсем другие люди. Он был в Париже, но выстрел Веры Засулич отозвался в его душе. Поведение Соловьёва, пытавшегося застрелить Александра II, он называл «героизмом», хотя испытывал отвращение к террору. Соловьёва повесили в Петербурге, Тургенев не спал в Париже: «…вот две ночи, как не сплю: всё думаю, думаю — и ни до чего додуматься не могу». Лавров вспоминал, что видел у Тургенева в ящике письменного стола листок с нарисованными им портретами Перовской, Желябова и Кибальчича. Он думал о них.

Его, большого, богатого, знаменитого, со всех сторон защищенного богатством, славой, положением, связями, стенами собственного дома, подушками и пледами, страшили болезни, боли, смерть — их, молодых, ничто не устрашило.

Эжен Луи Лами. Портрет И.С. Тургенева. 1844 год. Фото: Википедия 


Он был убежденный демократ (когда учился в университете, товарищи называли его «американцем» за пристрастие к США), поддерживал 500 франками в год эмигрантский журнал «Вперед» («Это бьет по правительству, и я готов помочь всем, чем могу»), помогал Герцену делать «Колокол», общался с Кропоткиным и в письмах восклицал запрещенное evviva Ga­ribaldi, но европейский демократизм не помогал ему в России в общении с крестьянами. Он никогда не мог им отказать, а потом сам не знал, что делать. Они придут, он выйдет на крыльцо, они просят землю, он отдаст, а потом оказывается, что отдал богатеям, и без того богатым. В Спасском перевел крестьян на оброк, а в других деревнях не получалось: мужики свободы честного оброка не хотели, предпочитая плохо исполнять барщину.

И в помине в нем не было крепкой уверенности писателя в себе, которая приближает его к пророку и заставляет, если уж он решил сказать свое слово, говорить, даже если весь мир против. Толстой был таким, а Тургенев нет. Написав, он искал поддержки у друзей и слушал их советы.

Семейство Тютчевых советовало ему сжечь «Отцов и детей», другие советовали ему переписать Базарова, а ведь он плакал, когда написал страницы его смерти. Боткин прочел ему возмущенную нотацию о «Рудине» и потребовал, чтобы он его переписал, иначе позор. Тургенев переписал.

С сильными натурами у него вообще были проблемы. О Толстом уже сказано. К Добролюбову его тянуло, он сам шел говорить с ним, говорил мягко и изящно и в ответ получил прямое по-базаровски: «Иван Сергеевич, мне скучно говорить с вами, и перестанем говорить». Высокий, огромный, чувствительный Тургенев и после этого льнул к острому, как бритва, нигилисту в круглых очках, но тот избегал общения. «Вы две змеи, вы простая, а он очковая» (шутка Тургенева, сказанная им Чернышевскому). Идти в открытую на конфликт и таран с Добролюбовым он не мог по мягкости натуры, но в разговорах называл его статьи «желчной размазней» и обозвал его «шестилетним обличителем» в пародии, которую уклонился подписывать своим именем.

«Сам он страдал сознанием, что не может побе­дить женской души и управлять ею: он мог только изму­чить ее. Для торжества при столкновениях страсти ему недоставало наглости, безумства, ослепления». Добавим — измучить не только ее, но и себя.

В отношениях с женщинами он приближался, но останавливался, как будто боялся перейти черту и колебался, то подходя, то отступая. Когда оставалось сказать те слова, которых она ждала, он не говорил их и тонул в зыбкой атмосфере намека и умолчания.

Так было у него с сестрой Бакунина Татьяной, и с графиней Ламберт, и с баронессой Вревской.

Отчего он был таков? Была ли это робость перед тем чудом, которым в его глазах была женщина, — или робость перед тем тонким, подвижным и меняющимся, что есть душа? Крылья бабочки гибнут от касания, и в звуках соловья есть «сладкий яд». Он чувствовал так тонко, что боялся и касания, и звука.

Черноглазая Виардо, с которой он познакомился в Петербурге и которую его мать называла «цыганкой», а Репин — «феей высшей породы», увела его туда, где он хотел быть, — в Европу. Этот высокий русский человек с седой гривой и шелковистой бородой был наделен такой подвижной нервной системой и такой чувствительной душой, что ему было тяжко жить в русской глине, русской грубости и русском неустройстве, от которого не спасали никакие обеды с ведрами черной икры и никакие диваны «самосоны». Россия была его жизнью — он писал о ней в своих книгах, но, например, «Записки охотника» он написал в блаженном французском Куртавнеле — и одновременно его мучением, не в том смысле даже, что его сажали под арест за статью о смерти Гоголя и, сидя в кутузке, он должен был слушать свист розог и крики истязаемых крепостных, а в том вечном, непреходящем смысле, который знают все, попеременно переходящие из России в Европу и обратно.

Полина Виардо. Фото: Википедия 

Голос Виардо так действовал на него, что на ее концертах (он сидел в первом ряду) он потрясенно прятал лицо в ладони. Имя ее он избегал произносить на людях, это казалось ему святотатством.

Черноглазая Виардо — твердый характер, неправильные черты лица — подчинила его полностью. У них не было равных отношений.

Она и не скрывала от него своей связи с художником Ари Шеффером и немцем-врачом, который в конце концов украл у нее письма Тургенева; а он покорно был при ней, его платонические отношения с графиней Ламберт и баронессой Вревской ничего не значили. Он бросал всё и всех и по ее первому слову готов был идти в магазин, в аптеку или ехать на другой конец Парижа со срочным письмом. Она даже посылала его в другой город подыскивать жилье для нее и ее дочерей, которые звали его «Тургель». А когда Репин написал его портрет, его прежде всего предъявили Виардо, она забраковала, и художнику пришлось писать новый. Тургенев уходил в смиренное подчинение год за годом и писал ей, как счастлив чувствовать на голове «дорогую тяжесть вашей руки».

Он знал, что своего гнезда у него нет, он прибился к чужому. Вошла в историю сцена, как Тургенев на глазах внимательного посетителя пытался застегнуть пуговицу пальто, которой не было (оторвана), перешел к другой, а она висела на нитке. На платок, которым была завязана щека Полонского (у того болели зубы), он смотрел с завистью — к ласковым женским рукам, которые ему такой не завяжут. Но были еще и несвежие подушки в комнате в Петербурге, где он лежал больной — одинокий, немолодой человек; молодая посетительница, чье сердце обливалось кровью при виде его бездомного, потерянного одиночества, сменила грязную наволочку на чистую.

И он сказал ей про свою жизнь в чужом гнезде: «Но я могу пропасть на день, на два, и этого не заметит никто».

Из Парижа Тургенев ездил в Россию, чтобы продавать рощи и землю из своего имения. А зачем продавать? Чтобы на вырученные деньги жить в Европе. Два дома он построил себе там, оба — рядом с Виардо, один в Бадене, другой в Бужевеле. С детства он был приучен матерью молиться по-французски, а когда волновался, переходил на немецкий. В русскую речь в его в письмах иногда просачивались кальки с европейских языков, например, «фабулозно», но это ничего не меняло в его чистом, воздушно-тонком, благородном русском языке. Он был русский европеец, чувствительный, не выносивший грубости, хамства и жестокости, которых много в России. В Европе уже то хорошо, что не секут людей. А в России что? Однажды, больной, седой, в одной фуфайке лежа на диване, Тургенев со смехом рассказывал, что в России «…я иногда боюсь, что какой-нибудь шутник возьмет и пришлет в деревню приказ: «Повесить помещика Ивана Тургенева». И достаточно, и поверьте, придут и испол­нят. Придут целою толпою, старики во главе, принесут веревку и скажут: «Ну, милый ты наш, жалко нам тебя, то есть вот как жалко, потому ты хороший барин, а ни­чего не поделаешь, — приказ такой пришел». Какой-ни­будь Савельич или Сидорыч, у которого будет веревка-то в руках, даже, может быть, плакать будет от жалости, а сам веревку станет расправлять и приговаривать:

«Ну, кормилец ты наш, давай головушку-то свою, видно, уж судьба твоя такая, коли приказ пришел… И веревку помягче сделают, и сучок на дереве получше выберут».

Тургенев смеялся, рассказывая это, а нам, больше него знающим о том, что было в России после него, как-то не смешно.

И в эту Россию, где глина и дождь, где в пыльное окошко тарантаса видны покосившиеся крыши, где «в Петербурге грязь, пыль, мерзость», где один из героев его книг, могучий степной король Лир, в ярости крушит свой дом, а другой умирает молодым, нелепо заразившись при вскрытии лягушки, — в эту Россию его тянуло каждый год с началом осени. Как осень — так пора… Через всю Европу ехал на поездах огромный человек в свое Спасское, чтобы поспеть к 14 сентября, к прилету вальдшнепов, которых стрелял сотнями. Ездил по черноземным полям и густым лесам своей Орловщины в дрожках, называемых разлюли. В виду этих лесов и будущего на горизонте он с мягким юмором и столь же мягкой покорностью называл себя «отсталым писателем, которому пора умолкнуть». Вечерами слушал соловьев. Он знал язык их песен, все их цоканья и трели, знал разницу между курскими и архангельскими соловьями. В Европе тосковал по России, в России — по Виардо.

Этот материал входит в подписки

«Новая рассказ-газета»

Журнал о том, что с нами происходит

От Пушкина до Марадоны

Литература, музыка, футбол и прочие чудеса с Алексеем Поликовским

Добавляйте в Конструктор свои источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы

Войдите в профиль, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах

ДЕЛАЕМ ЧЕСТНУЮ ЖУРНАЛИСТИКУ ВМЕСТЕ

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе — запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься честной журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.

  • Банковская карта
  • SberPay
  • Альфа-Клик
  • ЮMoney
  • Реквизиты
Нажимая кнопку «Стать соучастником», я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
shareprint

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.

Добавьте в Конструктор подписки, приготовленные Редакцией, или свои любимые источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы. Залогиньтесь, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах
arrow