СюжетыОбщество

Хроника назначенной смерти

Переводчика и литератора Евгения Дунаевского арестовали в феврале 1939 года. Нет ни его фото, ни могилы. Остались только стихи

Иван Просветов, писатель, журналист

Фото: Свердлов Леонид / Фотохроника ТАСС

«Ваш № 1376 исполнен — Дунаевский Евгений Викторович расстрелян 6 ноября 1941 г.»

Под Москвой спешно строились оборонительные линии, а на окраинных улицах и площадях сооружались доты и противотанковые заграждения. Немцы рвались к главному городу страны: в начале ноября заняли Кубинку и двинулись дальше. Жестокие бои шли под Калинином и Тулой — армии вермахта стремились взять советскую столицу в клещи. Москву бомбили, сил ПВО не хватало для ее защиты, и на случай налета фашистской авиации в день 7 ноября готовился парад-дублер в Куйбышеве. В это время особый эмиссар Берии мотался по тылам, чтобы найти и расстрелять «английского шпиона», вывезенного из тюрьмы НКВД.

Московские камеры начали готовить к разгрузке 6 октября 1941 года. Начальник тюремного управления НКВД СССР майор Никольский собирался «отконвоировать» 360 заключенных Внутренней, Бутырской и Лефортовской тюрем в Саратов и Куйбышев. Однако вышестоящее руководство распорядилось поступить иначе.

16 октября начальник Бутырки майор Пустынский получил указание «выдать коменданту НКВД СССР осужденных к расстрелу», а начальник 1-го спецотдела НКВД старший майор Баштаков — «немедленно привести в исполнение приговор над осужденными». Суда на самом деле не было. Из списка в 138 человек лишь тринадцать были смертниками, «исполнение приговора на которых приостановлено». В том числе Сергей Эфрон — бывший белогвардеец и советский агент во Франции, Нина Тухачевская и Нина Уборевич — жены расстрелянных маршала и командарма, Александр Огильви — крупнейший специалист по минеральным водам, основатель Бальнеологического института. Остальные обрекались «на основании личного распоряжения заместителя народного комиссара внутренних дел СССР тов. Кобулова». Во Внутренней тюрьме уже приговоренных к высшей мере насчитывалось всего пять человек (среди них академик Николай Вавилов и директор Института мировой литературы Иван Луппол). Узников Внутрянки решили пока оставить в живых. 15 октября Кобулов приказал отправить в Саратов и Куйбышев 100 з/к Внутренней и Лефортовской тюрем. В одном из спецэшелонов, среди орденоносных «врагов народа», ехал литератор и переводчик с фарси Евгений Дунаевский.

Читайте также

Читайте также

В одну колонию — стройся

В сентябре сорок первого Мурманск отстояли два полка узников ГУЛАГа. Им не было положено ни смертных медальонов, ни наград

«Высокий, сутулый, с благородным выражением длинного, немного лошадиного лица. Знал много языков. Кроме нескольких западных — персидский, иврит, латынь, немного санскрит. Страстью Дунаевского было сравнительное языкознание. «В слове отражается быт», — твердил он. Как и Марр, он хотел <…> объяснить родство слов и словоформ в разных языках <…> сходными условиями общественного существования и коллективного труда… Свои монологи он сопровождал танцевальными жестами, глаза горели, число мелькавших в воздухе пальцев, казалось, возрастало десятикратно… Когда я говорил ему об «изначальной амбивалентности слов», о словах, некогда обозначавших вещи противоположные, он сам приводил примеры: caldo — теплый и cold — холодный. Радовался, находя подтверждение той или иной своей гипотезе…» — рассказывал польский писатель Александр Ват, познакомившийся с ним в лубянской камере осенью 1940 года

Евгения Дунаевского арестовали в феврале 1939 года по обвинению «в принадлежности к английским разведывательным органам».

Его бедой стали прошлая жизнь за границей, знание иностранных языков, особенно ближневосточных, и знакомство с уже изобличенными контрреволюционерами.

Фото: Туманов Александр / Фотохроника ТАСС

Он вообще был подозрительной личностью по своим привычкам, интересам и биографии.

Выпускник Лазаревского института, в 1915 году он записался добровольцем во Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам и вместе с врачебным отрядом, сопровождавшим Кавказский кавалерийский корпус, оказался в Персии. Его бывший начальник Алексей Емельянов отметил в своих эмигрантских мемуарах: «Красивый, спокойный, почти флегматик — он по характеру своему похож на перса. Недаром с турецкого фронта он стремился в Персию… Теософ, влюбленный в Восток и индийскую мудрость, Дунаевский <…> полюбил и жаркое солнце, и пряную прохладу ночей, и своеобразие унылой природы Ирана, и синие дали и тени от горных громад. Он поклонялся Персии. Созерцал ее. Работал и созерцал. Его уважали за ясность ума, выдержку и такт…»

Читайте также

Читайте также

«Можно самому себе домой похоронку писать»

Штрафные подразделения на полях сражений Великой Отечественной войны

Евгений Дунаевский оставался в отряде вплоть до расформирования корпуса в июне 1918 года. Жил в Тегеране. За переменами на родине наблюдал, не приветствуя и не отвергая их. «Человек беспартийный, далеко стоявший об бушевавших в то время политических и революционных бурь», — таким он запомнился полпреду Шумяцкому. Согласился сотрудничать с советской дипмиссией и в конце концов решил вернуться в Россию, хотя имел шанс остаться в эмиграции (англичане охотно помогали уехать из Персии старорежимным русским офицерам и гражданским служащим). Возможно, он, как и «сменовеховцы» в Европе, поверил, что «преодоление всех тягостных последствий революции должно ныне выражаться в спокойной постепенности мирного преобразования».

С 1925 по 1929 год Дунаевский трудился в центральном аппарате Наркомторга на скромной, но надежной должности. За этой скучной работой у него и вызрело желание уйти в литературу. В 1930 году он предложил Госиздату роман «Реза» — о царствующем иранском шахе, бывшем казачьем подполковнике, за восхождением звезды которого наблюдал в Персии. Публикация не состоялась, зато «Московский рабочий» напечатал две его повести под общим названием «Ворота Востока».

Для пробы прикоснувшись к прозе, Дунаевский сосредоточил силы на том, что всегда чаровало и вдохновляло — старинной персидской поэзии.

Читайте также

Читайте также

111 091 «польский шпион». Расстреляны все

История семьи, разрушенной сталинским террором

«Работа переводчика — в особенности переводчика-поэта — одна из самых сложных в области литературного труда (и потому особенно печально, если на нее хотят смотреть как на «легкий хлеб»!), — объяснял он позднее. — Но она при настоящем отношении к делу дает необычайно много самому переводчику. Работа над словом, над образом и над стихом при переводе изумительно обогащает поэта». В 1935 году издательство Academia выпустило отдельной книгой фрагмент поэмы «Хосров и Ширин» прославленного Низами и сборник лирики несравненного Хафиза в переводах Евгения Дунаевского. Он очень любил Хафиза за «ироническое свободомыслие, не принимавшее всерьез никаких догм» и «побеждающее все горести начало — красивую иллюзию силы духа, умеющего стать выше «проклятых» вопросов».

ИЗ ХАФИЗА:

В наш век избрал я только двух

для дружбы непритворной —

Бутылку длинную с вином,

стихов корабль узорный.

Поклажи не бери с собой —

путь верный слишком узок.

Ты захвати лишь пиалу —

ведь жизни нет повторной!

Не я один томлюсь тоской

без дела в этом мире.

И мудрым — горе: не взошли

делами знаний зерна.

Рассудком если оценить,

так здесь, в путях тревожных,

Деянья мира и он сам —

игра лишь тени вздорной

Для персидского сборника Academia Дунаевский переложил на русский язык рубаи Хафиза и поэму «Саки-Намэ», а также избранные стихи из «Дивана Шамса Табризского» великого мудреца Руми. Новый талант был замечен Корнеем Чуковским, оценившим перевод курдского сказания «Зембиль Фрош», «где почти каждая строфа требует четырех рифм». Вторая любовь Дунаевского — немецкие поэты-романтики. Academia привлекла его к составлению сборника стихотворений Шиллера. Авторитетный журнал «Литературная учеба» напечатал в 1938 году статью «Искусство перевода». И до ареста он успел подготовить переводы нескольких стихотворений Гейне для третьего тома полного собрания сочинений.

Фото: Википедия

«Жестикулирует изысканно, хотя и немного странно, словно старается снять жилетку, не снимая пиджака…» Выжать «такого» следователям не составило особого труда.

Через несколько недель после ареста Дунаевский признал, что является «агентом английской разведки» и занимался «сбором шпионских сведений» через знакомых лиц. В частности, сведения о советской промышленности и железнодорожном транспорте, а также иранских политэмигрантах ему передавал востоковед и редактор Соцэкгиза Рудольф Абих, уже осужденный за троцкизм.

По неведомым причинам дело Дунаевского не закрыли. Правда, на Лубянке он был не единственным подследственным, кого взяли в 1939 году и оставили в подвешенном состоянии.

Вспоминал ли он в те дни советы поэтов-философов, которых переводил? Например, Руми?

из Руми:

Когда путей нет внешних — в себе самом ты странствуй.

Как лалу блеск пусть дарит тебе лучистый свод.

Ты в существе, о мастер, своем открой дорогу —

Так к россыпям бесценным в земле открылся ход.

Из горечи суровой ты к сладости проникни —

Как на соленой почве плодов душистый мед.

Наверное, да. Он и за решеткой пытался жить филологией.

Стыдился ли своих показаний — оговоров самого себя и других? Вероятно. Однако во Внутренней тюрьме НКВД, за редким исключением, признавались все. Разница была только в методах воздействия и пороге прочности. В июне 1941 года сюда доставили генералов ВВС, обвиненных в заговоре, и боевые офицеры — дважды Герой Советского Союза Яков Смушкевич, Герои Советского Союза Павел Рычагов и Эрнст Шахт, дважды кавалер ордена Красного Знамени Александр Локтионов — не только взяли мнимую вину на себя, но и рассказали о «совместной враждебной работе». Все они были отконвоированы в Куйбышев.

Буквально через пару дней после отправки спецэшелона на Лубянке спохватились. 17 октября начальник следственной части по особо важным делам НКВД СССР Влодзимирский «по указанию директивных органов Союза ССР» составил заключение о необходимости расстрела 25 заключенных, вывезенных в Куйбышев. Все они на тот момент считались еще подследственными. Не было даже намека на приговор. Кобулов согласовал решение с прокурором СССР Бочковым, передал список лиц в секретариат Берии. 18 октября народный комиссар внутренних дел завизировал предписание № 2756/Б, которое передали сотруднику для особых поручений комендантского отдела:

«С получением сего Вам предлагается выехать в г. Куйбышев и привести в исполнение приговор — высшую меру наказания (расстрелять) в отношении следующих заключенных…»

Более половины списка составляли генералы и полковники, арестованные накануне и в первые дни войны как участники «заговорщической организации, проводившей работу по подрыву обороноспособности Советского Союза». В другой части перечислялись самые разные люди: от старого большевика, чекиста и государственного деятеля Михаила Кедрова до директора Института косметики и гигиены Ильи Белахова.

Женам трех «изменников Родины» предстояло разделить смертную участь с мужьями.

В тюрьме УНКВД по Куйбышевской области эмиссар Берии (в опубликованных документах его имя не раскрывается) обнаружил только 20 человек из списка. 28 октября все они были расстреляны. Далее сотрудник для особых поручений выехал в Саратов, куда, как выяснилось, были перенаправлены пять з/к из Москвы. 1 ноября он сообщил на Лубянку: «Ваше распоряжение по предписанию № 2756/Б выполнено, за исключением порядкового номера 24, не оказавшегося в Куйбышеве и Саратове».

Номером 24 был Дунаевский. Сейчас даже не угадать, чем руководствовался некто в УНКВД по Саратовской области, отсылая его в Тамбов — город, относившийся к прифронтовой зоне. Через Тамбов на восток шли эшелоны с эвакуированными, на запад — с мобилизованными. Здесь формировались отряды народного ополчения и группы самообороны, в области готовились партизанские базы. Но

там, в границах местной Внутренней тюрьмы, никому не было дела до 52-летнего литератора. Мироздание пыталось если не спасти его, то дать отсрочку, возможность побыть наедине с собой хотя бы несколько дней перед гибелью.

Эмиссар Берии не мог не выполнить предписание. «Направляю акт о приведении приговора в исполнение», — по форме доложил в Москву начальник учетно-регистрационного отдела УНКВД по Тамбовской области. Место захоронения Евгения Дунаевского неизвестно. Но остались книги с поэтическими переводами.

Из Хафиза:

Надейся! Ты тайны не знаешь — а там, за завесой, быть может,

Откроется радости клад, что тобою не ждан — не горюй!

Сегодня судьбы колесо к ущербу для нас повернулось —

Но дальше вертится оно, и не вечен изъян — не горюй!

Когда ты, в Каабу стремясь, на пути переходишь пустыню

И ноги изранит колючий тебе мугилян — не горюй!

О сердце, пусть хаоса буря сорвет бытия основанье —

Твой кормчий — Ной, и не страшен тебе океан — не горюй!

Опасен пути переход, и цели желанной не видно,

Но нет бесконечных путей — разойдется туман — не горюй!

Этот материал входит в подписку

Правда ГУЛАГа

Большой террор: жертвы и палачи. Война за память. Документы

Добавляйте в Конструктор свои источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы

Войдите в профиль, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах

ДЕЛАЕМ ЧЕСТНУЮ ЖУРНАЛИСТИКУ ВМЕСТЕ

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе — запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься честной журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.

  • Банковская карта
  • SberPay
  • Альфа-Клик
  • ЮMoney
  • Реквизиты
Нажимая кнопку «Стать соучастником», я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
shareprint

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.

Добавьте в Конструктор подписки, приготовленные Редакцией, или свои любимые источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы. Залогиньтесь, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах
arrow