ИДЕИПолитика

Заговор черных философов

Владимир Пастухов — о конце истории большевизма

Этот материал вышел в «Новой рассказ-газете» за октябрь 2022
Читать
Владимир Пастухов, доктор политических наук. University College of London

Петр Саруханов / «Новая газета»

Когда в России будет «Майдан»?

— Майдан в России уже был…

Мы привыкли смотреть на Путина как на реакционера, последовательно проводящего в России многочисленные контрреволюционные реформы, целью которых является полная ликвидация горбачевско-ельцинского политического наследия, а в некотором смысле — даже наследия Ленина и Петра I. До февраля 2022 года такой взгляд был, в принципе, оправдан и подтверждался повседневной практикой. Но, похоже, мы все смотрели недостаточно глубоко и, может быть, поэтому просмотрели главное: в процессе своего долгого правления Путин из контрреволюционера превратился в революционера. Только его революция оказалась совсем иной, чем та, о которой мечтала либеральная интеллигенция.

Может быть, он стал революционером поневоле. Может быть, даже вопреки своей воле. Сейчас это большого значения не имеет. Важно лишь то, что та грандиозная трансформация (полное переформатирование) России, которую он проделал в период между 2019 и 2022 годами, в терминах контрреволюции адекватно описана быть не может. Это не восстановление старого, как кажется на первый взгляд, а самая настоящая попытка создать нечто совершенно новое, лишь стилизующее себя под старое. Рассмотреть это новое — уже непростая задача. Объяснить его — задача почти неисполнимая.

Не исключено, что Путину в русской истории действительно отведено особое место — место последнего большевика.

Большевизм и национализм

Существует мнение, что большевизм находится в «контрпозиции» по отношению к русскому национализму. А что еще можно сказать о движении, одним из самых запоминающихся лозунгов которого на пути к власти был призыв к поражению собственного правительства в войне и к превращению империалистической войны в гражданскую. Да и сам русский большевизм продвигал свой бренд с самого начала как интернациональный — мол, мы рвем жилы не за русских и Россию, а за все «человечье общежитие».

Однако в действительности русский большевизм и по своему происхождению, и по своему политическому содержанию всегда был ничем иным как радикальной формой русского национализма,

что никогда не было секретом для тех, кто имел сомнительное счастье непосредственно наблюдать за его рождением (например, для Бердяева и других авторов «Вех»).

Фото: Алексей Душутин / «Новая газета»

Выросший из глубин народнического движения и перемоловший в себе как русское западничество, так и русское славянофильство, большевизм стал «деятельным национализмом», нацеленным не столько на сохранение традиционных основ, сколько на их разрушение в интересах развития. В этом смысле вообще первым русским большевиком можно было бы считать Петра I, недаром в большевистской концепции русской истории ему всегда отводилось такое почетное место. Эта скрытая националистическая природа большевизма, едва заметная при Ленине, стала доминирующей и откровенной при Сталине и по сути — единственной при всех последующих вождях, когда кроме «голого национализма», слегка припудренного коммунистической риторикой, ничего специфического в русском большевизме уже не осталось. Стоит заметить, что этническая принадлежность тех, кто внес наибольший вклад в переформатирование большевизма в национал-большевизм, никогда не имела принципиального значения.

Как тонко отметил Ленин, реагируя на «турбонационализм» Дзержинского и Сталина, обрусевшие представители иных народов в партии всегда отличались особой приверженностью к великорусскому шовинизму.

Сказанное выше не должно вызывать особых возражений, так как тезис о том, что русский большевизм является не более чем извращенной формой национальной идеи, вот уже более ста лет развивается русской философской мыслью, и ничего принципиально нового я от себя к ранее сказанному великими умами прошлого века не добавил. Сложности возникают с оценкой того, что произошло недавно, после распада СССР. Здесь придется пройти по целине, так как судьбой большевизма в этот период мало кто интересовался.

Фото: Елена Лукьянова / «Новая газета»

Есть мнение, что с крахом СССР большевизм вообще закончился и тема сама себя исчерпала. На мой взгляд, это мнение глубоко ошибочно.

Большевизм не исчез с распадом СССР, а превратился в своеобразный и крайне неустойчивый «идеологический изотоп», который тут же стал стремительно распадаться на диковинные «продукты полураспада».

Многие из них (вроде доминирующей сегодня версии национал-большевизма) оказались гораздо более токсичными, чем первоначальный «штамм». Впрочем, и между самими новыми «штаммами» различие в токсичности оказалось весьма существенным.

Два штамма русского национализма

Если быть точным, то надлом большевизма и, как следствие, начало его разложения на составные части случились задолго до краха СССР — еще в «золотой век» брежневского застоя. К тому моменту большевизм не просто выродился в скучную бессодержательную догму наподобие «самодержавия — православия — народности», но и фактически распался на две версии русского национализма, одной из которых суждено было впоследствии победить, а другой — «уйти в подполье».

Первая версия брала за основу «советского человека» и описывала политическую модель, которая со временем могла развернуться в современную нацию-государство, выстроенную вокруг гражданственности как центрального политического института. Эту версию русского национализма, повернутую лицом в будущее, то есть в трансформацию «советской империи» в национальное правовое государство на базе русской политической народности, исповедовали партийные реформаторы.

Вторая версия брала за основу «русского человека» и описывала политическую модель, которая могла развернуться только в новое тоталитарное государство, в основании которого вместо теории классового превосходства лежит теория национального превосходства. Эту версию русского национализма, устремленную в далекое прошлое, развивали партийные консерваторы, и в первую очередь — представители так называемой «русской партии» в ЦК. Они опирались на поддержку значительной части околопартийной творческой интеллигенции (писатели-деревенщики и прочие).

Интересно, что аналогичное разделение наблюдалось и в диссидентской, то есть антикоммунистической среде. В ней тоже отчетливо обозначились два крыла: сахаровское, ставившее во главу угла гражданственность, и солженицынское, ставившее во главу угла русскость.

Идейная связь, прослеживаемая между современным национал-большевизмом и сталинизмом в одном флаконе с философией Солженицына, не является дурной шуткой истории, а вполне себе закономерна.

Фото: Роман Яровицын / Коммерсантъ

Ельцинская революция

Мы привыкли воспринимать Горбачева и Ельцина как две стороны одной либеральной медали. Конфликт между ними обычно низводится до уровня банальной борьбы за власть между людьми, которые по существу являются если не политическими единомышленниками, то уж никак не идеологическими противниками. В лучшем случае говорят о разных подходах к методам и темпам преобразования, в глубине души все равно имея в виду персональный конфликт как истинный триггер противостояния. Однако смотреть надо не на личности, а на те политические и исторические силы, фронтлайнерами которых они вольно, а чаще всего невольно стали.

Если Горбачев был олицетворением нежного и хрупкого «советского национализма», который при благоприятном развитии мог стриггерить превращение советской империи в постсоветское национальное умеренно демократическое и частично правовое государство, то Ельцин стал воплощением грубого и нахрапистого «русского национализма», который тянул Империю назад к архивным досоветским форматам. С высоты сегодняшнего опыта их конфликт являлся отнюдь не персональным, а сущностным, он отражал борьбу двух штаммов русского национализма, возникших из мутации русского большевизма, и, соответственно, конкуренцию двух принципиально разных сценариев эволюции российского общества и государства.

Михаил Горбачев и Борис Ельцин, 1991 год. Фото: Александр Чумичев / ТАСС

Ельцин был не радикальным продолжением Горбачева, а его радикальным отрицанием.

Переворот 1991 года привел не к смене лиц у власти, а к смене ключевой политической парадигмы. Вместо ставки на строительство русской нации-государства на платформе пусть и вялой, но вполне реальной советской гражданственности была сделана ставка на строительство русского национального государства на традиционной агрессивной имперской платформе. Мимоходом замечу, что главным драйвером так называемой независимости России был коммунистическо-патриотический блок в ельцинском Верховном Совете, но это не самое важное.

Вся так называемая команда реформаторов была пропитана не гражданственностью, а четко выраженным имперским сознанием.

Эпизод, о котором много лет назад вспомнил Илларионов, когда в самые напряженные для реформаторов дни Гайдар, объяснявший необходимость либерализации цен крайней необходимостью, выделял сотни миллионов долларов на содержание военной базы на Кубе (которую, кстати, закрыл Путин сразу после прихода к власти), видимо, не был случайностью.

Судьба России была предопределена именно тогда, когда произошла эта смена парадигм и был похоронен «советский проект».

Вопреки расхожему мнению, в утиль его списал не Горбачев (который пытался обозначить для него продолжение), а Ельцин, который загнал страну на старую ржавую колею. А что по инерции какое-то время на окнах вагонов весело трепыхались раскрашенные под демократию занавески, не имело уже никакого принципиального значения. Поезд шел не туда, куда хотелось машинисту (допуская, что в его голове GPS показывал какой-то иной маршрут), а туда, куда были проложены рельсы. Ничто из того, что случилось после, уже не могло ничего предотвратить.

Путин сейчас лишь завершает то, что началось при Ельцине, но делает это творчески, с задумкой, привнося большую добавленную стоимость.

Только что ставший президентом РФ Владимир Путин и экс-президент Борис Ельцин, май 2000. Фото: Сергей Величкин, Владимир Родионов / ТАСС

Путинское продолжение

Эволюция Путина от контрреволюционера, каким он был до конца десятых, к революционеру, которым он стал в начале двадцатых, есть один из ключевых моментов новейшей политической истории России, который мало кем понят. Путин — не просто какой-то, пусть и очень значимый, фрагмент старой реальности, который всеми силами пытается воссоздать вокруг себя некогда рассыпанный пазл СССР (весьма привычное о нем представление), а творец новой реальности, которой раньше не было, но с которой теперь предстоит жить и после того, как Путин уйдет.

Оппоненты Путина никогда не скупились на эпитеты и метафоры в отношении его. В их глазах он последовательно побывал Брежневым, Андроповым, Сталиным и бог знает кем еще — по нисходящей. Ему приписывается воистину демоническая сила русского Франкенштейна, чуть ли не единолично вырвавшего Россию из «правильного», «нормального» потока истории и заставившего ее течь вспять по искусственному руслу, прорытому в соответствии с замысловатыми прихотями его непостижимой души бывшего офицера КГБ.

Но то, что сегодня происходит в России, нельзя списать ни на Путина в личном качестве, ни даже на «коллективного Путина» — всю поднятую им со дна и оформленную как правящий класс верхушку нового русского общества. Мы имеем дело с настоящим массовым движением,

в которое вовлечены все слои общества и где счет идет на десятки миллионов. Оно вполне сравнимо с тем «железным потоком», который обрушился на Россию столетие назад, и, видимо, будет иметь сопоставимые по значимости для судеб России последствия.

Это очень глубокая революция, которая оставит свой след практически в каждой голове, и ни одна из этих голов уже не вернется после к состоянию, в котором она была до этого. Все, что будет делаться потом, уже будет делаться на этой, созданной путинской революцией, платформе. Даже отрицание путинизма теперь парадоксальным образом будет отталкиваться от путинизма. Это мутация, которая отобьется в ДНК народа, и с ней этому народу теперь придется жить.

Фото: Александр Щербак / ТАСС

Путинская революция сродни иранской. Это революция полурелигиозных фанатиков-чернокнижников.

Спасая свою власть, Путин разбудил силу, с которой он сам не в состоянии совладать. Он стал триггером фазового перехода, но сам этот переход осуществляют другие люди. Теперь Путин — в значительной степени заложник этих разбуженных им сил, хотя и ему самому, и окружающим кажется, что он по-прежнему рулит Россией и историей.

Путин перезапустил Россию, открыв задвижку плотины. В образовавшуюся щель хлынуло движение, для которого он скорее ширма, чем настоящий лидер. У этого потока две собственные составляющие, два центра притяжения.

Читайте также

Читайте также

Когда «победа» — только начало. 25 тезисов политолога Пастухова

Происходящее с Россией и Украиной — лишь прелюдия к более крупным историческим и общественным сдвигам

Цифровые большевики

Мы привыкли к прочному союзу Путина с охранительно-консервативными элитами, предел политических устремлений которых: «Держать и не пущать». Стоит лишь подумать об этом, и пробивающий толщу истории, угодный всем ее временам образ Победоносцева-Патрушева, простирающего над Россией свои совиные крыла, возникает перед нашими глазами. Но оказалось, что у силовиков-охранителей в пропутинских элитах были достойные конкуренты. Ими стали не толстосумы с Рублевки и не питерские бандиты (и тех, и других на самом деле из реальной власти выдавили), а аппаратные «белые воротнички», служивые люди, «серые мыши» — относительно молодые, амбициозные технократы-государственники, сделавшие ставку на власть как на рычаг, с помощью которого они смогут перевернуть не только Россию, но и весь мир. Им мало было сохранить, им нужно было изменить.

Появление этой касты высоколобых снобов, одной ногой стоящих в СССР, а второй — в Китае, который они считают для себя примером того, «как все могло бы быть хорошо, если бы Горби был с яйцами», многие сочтут исторической случайностью.

В действительности она является всего лишь «аппаратно-бюрократической» выжимкой русского большевизма, его, так сказать, сухим экстрактом, тем, что в итоге осталось через сто лет от некогда мощного идейного и социального движения. Даже родословная у этой когорты подходящая: в значительной степени в ней представлены наследники последней генерации советской управленческой элиты, внуки и даже правнуки старых большевиков.

Наследники, в отличие от своих яростных, но дремучих «прародителей», оказались достаточно сильно, хотя и поверхностно, европеизированы. Они «повернуты» на «прогрессивных» управленческих алгоритмах, системном анализе, цифровых технологиях, big data и прочей «политической механике», которая заменила им диалектику настоящей политики. Но успеха эти «политические тихушники» добились не благодаря своей приверженности модным технологиям. На поверхность политической жизни страны их вынесло то, что все они были убежденными националистами-государственниками, обладавшими отсутствовавшей у силовиков богатой фантазией.

Аппаратчики со Старой площади смогли дать Путину то, что так и не смог родить за двадцать лет «коллективный Патрушев» — перспективную национальную идею. Такой идеей стало насилие как метод управления и способ самосохранения. Но новый «русский мир» сложился не вокруг примитивного кулака, как многие ожидали, а вокруг вычурной националистической идеи, которая и стала заправкой для путинской революции. Но чтобы идея зацвела и начала плодоносить, ее нужно было высадить в подходящую почву. Оказалось, что почва в России для такого рода идей была хорошо унавожена.

Фото: Алексей Душутин / «Новая газета»

Националистический компост

В принципе, все могло случиться значительно раньше. И про суверенитет, и про многополярный мир, и даже про Майдан все было достаточно четко сказано. Тысячи кремлевских и околокремлевских аппаратчиков ткали полотно для реинкарнации русского национал-большевизма.

  • Витиевато красил Сурков,
  • академически тонко ретушировал Караганов,
  • методично штриховал Кириенко.

Но, как сказал бы Лопе де Вега, «все это было и умно, и глупо». А главное — пресно, без соли и перца. И в таком виде, конечно, политически совершенно бесполезно. Кто-то должен был сказать: «Махмуд, поджигай!»

А в это время совсем рядом с Кремлем, в постсоветском андеграунде, прокисали «конкурирующие фирмы», так сказать, наследники «обиженных советских родов», не вписавшихся в новое время и опоздавших к раздаче. Там было с миру по нитке: непонятые еще при Брежневе гумилевцы, разочарованные Горбачевым методологи, экзотические, но прям всамделишные русские фашисты, презентующие себя самыми политически честными лимоновцы, замшелые недобитые сталинисты, полвека ждавшие своего счастья, и прочая политическая шелуха.

Гонимые и местами давимые, они вынуждены были идеологически спариваться между собой, порождая чудовищные парадоксальные идиологемы вроде «православного чекизма».

На фоне деградирующего, разваливающегося под тяжестью собственной коррупции государства это жуткое идейное месиво активно размножалось, непрерывно при этом мутируя. В общем, нет ничего удивительного в том, что сон разума нации порождает идеологических чудовищ — свято место пусто не бывает. К началу десятых весь этот паноптикум, к которому почти никто всерьез не относился, оформился в нечто вроде катакомбной церкви.

Истовые и одержимые ее прихожане сложили свой символ веры из обломков сталинизма, евразийства, раннего европейского фашизма, позднего европейского же постмодернизма и прочих выброшенных на свалку истории отходов чужой и в прошлом весьма бурной интеллектуальной деятельности. Уже к середине нулевых это странное сообщество оформилось как агломерация мелких тоталитарных сект, исповедующих разные, но внутренне между собой связанные ереси национал-большевистского толка. В них было мало смысла, но много чувственности. И в этом была их главная сила.

Прижатый к стене угрозой бунта в среде «рассерженных горожан», вдохновленных перспективой воцарения в Кремле Медведева,

русский deep state положил глаз на этот «национальный компост» и решил пустить его в дело. Так из союза «унылых аппаратчиков» и «одержимых юродивых» родилась первая в XXI веке русская революция.

Нет, он не Сталин. Он другой

Не надо иметь много ума, чтобы заметить, что Путин и его команда стилизуются под Сталина. В принципе, это объяснимо: а под кого еще? Десять лет назад я на страницах «Новой газеты», открывая цикл статей о новом русском тоталитаризме, написал, что если Путин хочет сохранить власть, он должен стать Сталиным. С высоты сегодняшнего дня, заканчивая этой статьей цикл «репортажей с петлей на шее» о судьбе посткоммунистической России,

я могу констатировать, что Путин перевыполнил задачу. Он стал новым Лениным.

Вот такой у России Ленин в XXI веке — строго по Гегелю, какой и положен для второй попытки истории…

Сталин был классическим послереволюционным диктатором, который вводил революцию в берега и выявлял ее истинный исторический смысл. Его руками революция пожирала своих детей. В некотором смысле его появление на горизонте революции является классическим сценарием, адаптированным под местную специфику. Путин двигался в этом русле почти два десятилетия своего правления, оставаясь мировоззренчески консервативным силовым автократом. Но к 2020 году стало понятно, что исторические обстоятельства загоняют власть в угол. Логика истории неумолимо подсказывала: пора. В аналогичной ситуации Сталин умер, не успев организовать внутренний переворот, который должен был в очередной раз похоронить всех его соратников. Путин сумел власть сохранить, выйдя за флажки, — он не стал дожидаться революции, а сам ее организовал. Но это оказалась совсем другая революция, чем та, о которой мечтала прогрессивная общественность.

Однако Путин пошел не совсем традиционным для революционера путем — он не столько совершил, сколько сторговал революцию. Если Ленин, Ататюрк и даже Гитлер были в первую очередь визионерами, выступившими с манифестами, которые выразили в концентрированной форме тайные чаяния масс, то

Путин никаким визионером никогда не был. Он был хорошим «слухачом», который чувствует, чем дышат массы

(и в этом смысле он все-таки ближе к Сталину), но не более того. Идеологию для революций ему надо было прикупить на рынке идей. Путин и соединил через себя скучных аппаратчиков-концептуалистов с пассионарностью полевых командиров национал-большевистского подполья (историки будущего будут долго спорить о том, какой Распутин подтянул к Путину эту нечисть). Но в итоге он все-таки получил в свои руки политический коктейль Молотова.

30 сентября 2022 года. Владимир Путин, главы самопровозглашенных территорий и главы администраций областей Украины, находящихся под контролем российских военных, на церемонии вхождения в состав России. Фото: Михаил Метцель / ТАСС

Двухъядерная революция

Этот новый мир возник из соединения рациональной, более националистической, чем большевистской, идеологии Кремля — с иррациональной, более большевистской, чем националистической, идеологией «Околокремля». Путин сумел стать мостом, соединившим два берега декадентского национал-большевизма — аппаратчиков и инсургентов (пассионариев), вдохнув таким образом жизнь в бесплодные сурковско-володинские схемы.

Стабильность нового «русского мира» покоится сейчас на соединении двух этих оснований — рационализме элиты и иррационализме контрэлиты.

Это двухъядерный политический процессор, в котором раздельно функционируют интеллектуальный и эмоциональный движки. На старте он показал фантастические характеристики, но в процессе эксплуатации не очень надежен.

Интеллектуально-чувственный дуализм является одновременно и главной интонацией путинской революции, и ее главной уязвимостью. Свою пассионарность революция взяла в лизинг у одержимых. Проблема в том, что их легко использовать, но ими трудно управлять. Машину без тормозов можно угнать, однако на ней трудно добраться до места назначения.

Система эффективна, пока оба ее ядра работают в такт. Но стоит им начать стучать вразнобой, как процессор начнет глючить. Глубокий внутренний конфликт между Кремлем и «Околокремлем» заложен в самой природе совершенной Путиным революции. И связано это, прежде всего, с отношением к насилию.

Для Кремля насилие, даже в крайних своих формах, в том числе и военных, — инструмент. Прежде всего, инструмент удержания власти. Для «Околокремля» насилие — самоцель.

Это схватка за «русский мир» в планетарном масштабе, борьба за мировое господство, за «Третий Рим» и все остальное, такое же вменяемое. У Кремля есть ограничитель — угроза сохранению собственной власти. У «Околокремля» ограничителей нет. Пока вселенная насилия расширяется, им хорошо вместе, хотя они и собачатся по поводу темпов и масштаба. Но как только Кремль начнет «тормозить», они разойдутся.

Конец истории большевизма

Как это все закончится и закончится ли вообще?

Ничего не произойдет, пока Россия не окажется на краю пропасти.

Но в тот момент, когда надо будет делать выбор — поражение или ядерный удар, — мы увидим две фигуры, отчаянно борющиеся на краю этой пропасти (возможно, это будет дзюдо). К сожалению, там не будет Шерлока Холмса, только Мориарти-1 и Мориарти-2. Один будет пытаться отползти, другой — прыгнуть и прихватить с собой коллегу.

Конечно, у Кремля есть всегда опция устранить партнера до того, как они дойдут до края пропасти, сказав, что русский Боливар не выдержит двоих. Это можно. Беда в том, что в этом случае очень трудно предсказать поведение масс — связку с ними обеспечивает именно пассионарность одержимых, а вовсе не интеллектуально насыщенные статьи и глубоко осмысленные речи. Да и одержимые вряд ли будут спокойно ждать, пока их отправят на встречу с первым эшелоном освободителей Донбасса (Гиви, Моторола и компания). С большой долей вероятности они и начнут первыми, что, как и в шахматах, не всегда гарантирует выигрыш. Развод этих двух сил и будет сигналом о начале конца.

Впереди нас ждет, скорее всего, серьезное гражданское противостояние с элементами террора, но как на ускоренной кинопленке. Конечно, всегда существует некоторая вероятность замораживания этой революции и превращения России в «путинскую цивилизацию», но она крайне мала. Условия переворота 1953 года, который заморозил первую большевистскую революцию и дал возможность родиться «советской цивилизации», все-таки были уникальны и опирались на закладки, оставленные Лениным в виде принципа коллективного руководства партией, которых сегодня нет.

Так что добро пожаловать в казино, где играют в «Русскую рулетку». Как это часто бывало в истории, все разрешится лишь в тот момент, когда револьвер с ядерным патроном будет приставлен к виску. Но тот, кто думает, что вариантов нет, сильно ошибается. Их много (не меньше, чем гнезд в барабане), и настоящая игра (пусть и смертельная) только начинается. Путину суждено стать либо символом конца истории вообще, либо символом конца истории русского большевизма. В целом шансы у мира не такие плохие, но дорогу к краю пропасти придется пройти до последнего шага.

Этот материал входит в подписку

«Новая рассказ-газета»

Журнал о том, что с нами происходит

Добавляйте в Конструктор свои источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы

Войдите в профиль, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах

ДЕЛАЕМ ЧЕСТНУЮ ЖУРНАЛИСТИКУ ВМЕСТЕ

В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе — запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься честной журналистикой.

Ваша поддержка поможет нам, «Новой газете», и дальше быть таким изданием. Сделайте свой вклад в независимость журналистики в России прямо сейчас.

  • Банковская карта
  • SberPay
  • Альфа-Клик
  • ЮMoney
  • Реквизиты
Нажимая кнопку «Стать соучастником», я принимаю условия и подтверждаю свое гражданство РФ
shareprint

К сожалению, браузер, которым вы пользуетесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров.

Добавьте в Конструктор подписки, приготовленные Редакцией, или свои любимые источники: сайты, телеграм- и youtube-каналы. Залогиньтесь, чтобы не терять свои подписки на разных устройствах
arrow